Главная » Статьи » Литературоведенье » Это интересно

ВИКТОР ГЮГО, МИХАИЛ ПРИШВИН, АЛЕКСАНДР ГРИН, ЭДУАРД БАГРИЦКИЙ.
ВИКТОР ГЮГО



   На острове Джерсее в  Ламанше,  где  Виктор  Гюго  жил  в  изгнании,  ему
сооружен памятник.
   Памятник поставлен на обрыве над океаном.  Постамент  у  памятника  очень
невысокий, всего в двадцать или тридцать сантиметров. Он весь зарос  травой.
Поэтому кажется, что Гюго стоит прямо на земле.
   Гюго изображен идущим против сильного ветра. Он  согнулся,  плащ  на  нем
развевается. Гюго придерживает шляпу, чтобы ее не снесло. Он весь в борьбе с
напором океанской бури.
   Памятник поставлен в местности дикой и пустынной, откуда видна скала, где
погиб матрос Жиллиат из "Тружеников моря".
   Вокруг, на сколько хватает глаз, гудит неспокойный океан, лижет  тяжелыми
волнами подножия утесов, вздымая и раскачивая заросли  морской  травы,  и  с
тяжелым грохотом врывается в подводные пещеры.
   Во время туманов слышно, как мрачно ревут сирены на далеких маяках. А  по
ночам маячные огни лежат по горизонту на самой поверхности океана. Они часто
окунаются в воду. Только по этому  признаку  можно  понять,  какие  огромные
валы, застилая огни маяков, катит океан на берег Джерсея.
   В  годовщину  смерти  Виктора  Гюго  жители  Джерсея  кладут  к  подножию
памятника несколько веток омелы. Чтобы положить омелу к ногам Гюго, выбирают
самую красивую девушку на острове.
   У омелы очень плотные  овальные  листочки  оливкового  цвета.  Омела,  по
местным поверьям, приносит счастье живым и долгую память умершим.
   Поверье сбывается. И после смерти мятежный дух Гюго бродит по Франции.
   Это был неистовый, бурный, пламенный человек. Он преувеличивал  все,  что
видел в жизни и о чем писал. Так было устроено его зрение. Жизнь состояла из
гневных и радостных страстей, приподнято и торжественно выраженных.
   Это был великий дирижер словесного оркестра, состоявшего из одних духовых
инструментов Ликующая медь труб, грохот литавров, пронзительный и  заунывный
свист флейт, глухие крики гобоев. Таков был его музыкальный мир.
   Музыка его книг была такой же могучей, как гром океанских прибоев. От нее
содрогалась земля. И содрогались слабые человеческие сердца.
   Но он не жалел их.  Он  был  неистов  в  своем  стремлении  заразить  все
человечество своим гневом, восторгом и своей шумной любовью.
   Он был не только рыцарем свободы. Он был ее глашатаем, ее  вестником,  ее
трубадуром. Он как бы кричал на перекрестках всех земных дорог:  "К  оружью,
граждане!"
   Он ворвался в классический и скучноватый век, как  ураганный  ветер,  как
вихрь, что несет потоки дождя, листья, тучи, лепестки цветов, пороховой  дым
и сорванные со шляп кокарды.
   Этот ветер был назван Романтикой.
   Он  просквозил  застоявшийся  воздух  Европы  и  наполнил  его   дыханием
неукротимой мечты.


   Я был оглушен и очарован этим неистовым писателем еще  в  детстве,  когда
прочитал пять раз подряд "Отверженных". Я кончал этот роман и в этот же день
принимался за него снова.
   Я достал карту Парижа и отмечал на ней  все  те  места,  где  происходило
действие этого романа. Я как бы сам стал его  участником  и  до  сих  пор  в
глубине души считаю Жана Вальжана, Козетту и Гавроша друзьями детства.
   Париж с тех пор стал не только родиной героев Виктора Гюго, но и моей.  Я
полюбил его, никогда не видев. С годами это чувство становилось крепче.
   К Парижу Виктора Гюго  присоединился  Париж  Бальзака,  Мопассана,  Дюма,
Флобера, Золя, Жюля Валлеса, Анатоля Франса, Роллана, Додэ, Париж  Вийона  и
Рембо, Мериме и Стендаля, Барбюсса и Беранже.
   Я собирал стихи о Париже и выписывал их в отдельную тетрадь. К сожалению,
я ее потерял, но многие строчки из этих  стихов  запомнил  наизусть.  Разные
строчки - и пышные и простые.

   Вы увидите сказочный город,
   О котором молились века,
   И душа позабудет укоры,
   И усталая дрогнет рука.
   В Люксембургском саду у фонтана
   Вы пройдете по дальней меже
   Под широкой листвою платанов,
   Как Мими из романа Мюрже...

   Гюго внушил многим из нас эту  первую  любовь  к  Парижу,  и  за  это  мы
благодарны ему. Особенно те, кому не  посчастливится  увидеть  этот  великий
город.


      МИХАИЛ ПРИШВИН



   Если бы природа могла чувствовать благодарность к человеку за то, что  он
проник в ее жизнь и воспел ее, то прежде всего эта благодарность  выпала  бы
на долю Михаила Пришвина.
   Михаил Михайлович Пришвин - это было имя для города, а в тех местах,  где
Пришвин чувствовал себя дома - в  избах  объездчиков,  в  затянутых  туманом
речных поймах, под тучами и звездами полевого русского  неба,  -  звали  его
просто "Михалычем". И, очевидно, огорчались, когда этот  человек  исчезал  в
городах, где только ласточки, гнездившиеся под железными крышами, напоминали
ему об его "журавлиной родине".
   Жизнь Пришвина - пример того, как человек отрешился от  всего  наносного,
навязанного ему средой и начал жить только  "по  велению  сердца".  В  таком
образе жизни заключается величайший  здравый  смысл.  Человек,  живущий  "по
сердцу",  в  согласии  со  своим  внутренним  миром,  -  всегда  созидатель,
обогатитель и художник.
   Неизвестно, что сделал бы в своей  жизни  Пришвин,  если  бы  он  остался
агрономом (это была его первая профессия). Во  всяком  случае,  он  вряд  бы
открыл миллионам людей русскую природу как мир тончайшей и  светлой  поэзии.
Просто на это у него не хватило бы  времени.  Природа  требует  пристального
глаза и непрерывной внутренней работы по созданию в  душе  писателя  как  бы
"второго мира" этой природы, обогащающего нас  мыслями  и  облагораживающего
нас увиденной художником ее красотой.
   Если  внимательно  прочесть  все  написанное   Пришвиным,   то   остается
убеждение, что он не  успел  рассказать  нам  и  сотой  доли  того,  что  он
превосходно видел и знал.
   Для таких мастеров, как Пришвин, мало одной жизни, -  для  тех  мастеров,
что могут написать целую поэму о каждом слетающем с дерева осеннем листе.  А
этих листьев падает множество. Сколько  же  листьев  упало,  унося  с  собой
невысказанные мысли писателя - те мысли, о каких Пришвин  говорил,  что  они
падают, как листья, без всяких усилий!
   Пришвин происходил из старинного русского города Ельца. Из этих  же  мест
вышел и Бунин, точно так  же,  как  и  Пришвин,  умевший  наполнять  природу
окраской человеческих дум и настроений.
   Чем это объяснить? Очевидно, тем, что природа восточной части  Орловщины,
природа вокруг Ельца, - очень русская, очень простая и небогатая.  И  вот  в
этом  ее  свойстве,  даже  в  некоторой  ее  суровости,  и  лежит   разгадка
писательской зоркости Пришвина. На простоте яснее выступают качества  земли,
острее делается взгляд и собраннее мысль.
   Простота говорит сердцу сильнее, чем блеск, множество красок, бенгальский
огонь  закатов,  кипение  звездного  неба  и   лакированная   растительность
тропиков, напоминающая мощные водопады, целые Ниагары листьев и цветов.
   О Пришвине писать трудно.  Его  нужно  выписывать  для  себя  в  заветные
тетрадки, перечитывать, открывая новые ценности в каждой строке, уходя в его
книги, как мы уходим по  едва  заметным  тропинкам  в  дремучий  лес  с  его
разговором ключей и благоуханием трав, - погружаясь в разнообразные мысли  и
состояния, свойственные этому чистому разумом и сердцем человеку.
   Пришвин думал о себе как о поэте,  "распятом  на  кресте  прозы".  Но  он
ошибался. Его проза гораздо сильнее наполнена соком поэзии, чем многие стихи
и поэмы.
   Книги Пришвина,  говоря  его  же  словами,  -  это  "бесконечная  радость
постоянных открытий".
   Несколько раз я  слышал  от  людей,  только  что  отложивших  прочитанную
пришвинскую книгу, одни и те же слова: "Это настоящее колдовство!"
   Из дальнейшего разговора выяснялось, что под этими словами люди  понимали
трудно объяснимое, но явное, присущее только Пришвину очарование.
   В  чем  его  тайна?  В  чем  секрет  этих   книг?   Слова   "колдовство",
"волшебность" относятся обыкновенно к сказкам. Но ведь Пришвин не сказочник.
Он человек земли, "матери сырой земли",  свидетель  всего,  что  совершается
вокруг него в мире.
   Секрет пришвинского  обаяния,  его  колдовства  -  как  раз  в  этой  его
зоркости.
   Это та зоркость, что в  каждой  малости  открывает  интересное,  что  под
прискучившим покровом окружающих явлений видит глубокое содержание.
   Все сверкает поэзией, как трава от росы.  Самый  ничтожный  листок  осины
живет своей жизнью.
   Я беру книгу Пришвина, открываю ее и читаю:
   "Ночь прошла под большой чистой луной, и к утру  лег  первый  мороз.  Все
было седое, но лужи не замерзали.  Когда  явилось  солнце  и  разогрело,  то
деревья и травы обдались такой сильной  росой,  такими  светящимися  узорами
глянули из темного леса ветки елей, что на эту отделку не хватило бы алмазов
всей нашей земли".
   В этом поистине алмазном кусочке все просто, точно  и  полно  неумирающей
поэзией.
   Присмотритесь к словам в этом отрывке, и вы согласитесь с Горьким,  когда
он говорил,  что  Пришвин  обладал  "совершенным  умением  придавать  гибким
сочетанием простых слов почти физическую ощутимость всему".
   Но этого мало. Язык Пришвина - язык народный. Он  мог  сложиться  лишь  в
тесном общении русского человека с природой, в труде, в простоте и  мудрости
народного характера.
   Несколько слов: "Ночь прошла под большой чистой луной" - совершенно  ясно
передают молчаливое и величавое течение ночи  над  спящей  страной.  И  "лег
мороз", и "деревья обдались сильной росой" - все это народное, живое,  никак
не подслушанное или взятое из записной книжки, а собственное,  свое.  Потому
что Пришвин был человеком народа, а не только наблюдателем этого  народа  со
стороны, в качестве материала для своих писаний, как это, к сожалению, часто
случается с писателями.
   У ботаников есть термин - разнотравье. Он  обычно  относится  к  цветущим
лугам. Разнотравье - это сплетение сотен  разнообразных  и  веселых  цветов,
раскинувшихся сплошными озерами по поймам рек.
   Прозу Пришвина можно с полным правом назвать разнотравьем русского языка.
Слова у Пришвина цветут, сверкают. Они то шелестят, как травы, то  бормочут,
как родники, то пересвистываются, как птицы, то позванивают, как первый лед,
то, наконец, ложатся в нашей памяти  медлительным  строем,  подобно  течению
звезд.
   Колдовство  пришвинской  прозы  именно  и   объясняется   его   обширными
познаниями. В любой области человеческого знания заключается бездна  поэзии.
Поэтам давно надо было бы это понять.
   Насколько более величественной стала бы любимая  поэтами  тема  звездного
неба, если бы они хорошо знали астрономию.
   Одно дело - ночь с безыменным и потому недостаточно выразительным небом и
совсем другое дело - та же ночь, когда поэт знает законы  движения  звездной
сферы и когда в  воде  озер  отражается  не  какое-то  созвездие  вообще,  а
блистательный Орион.
   Примеров того, как самое незначительное знание открывает  для  нас  новые
области красоты, можно привести много. У каждого в этом отношении свой опыт.
   Но сейчас я хочу рассказать об одном случае, когда одна строчка  Пришвина
объяснила мне явление, которое до тех  пор  казалось  мне  случайным.  И  не
только объяснила, но и наполнила его, я бы сказал, закономерной прелестью.
   Я давно заметил в заливных лугах на Оке, что цветы местами как бы собраны
в отдельные пышные куртины, а  местами  среди  обычных  трав  вдруг  тянется
извилистая лента сплошных одинаковых цветов. Особенно  хорошо  это  видно  с
маленького самолета "У-2", который  прилетает  в  луга  опылять  от  комарья
мочежины и болотца.
   Я годами наблюдал эти высокие и душистые ленты цветов, восхищался ими, но
не знал, чем объяснить это явление. Да я, признаться, и не  задумывался  над
этим.
   И вот у Пришвина во "Временах года" я наконец нашел это объяснение  всего
в одной строке, в крошечном отрывке над названием "Реки цветов":
   "Там, где мчались весенние потоки, теперь везде потоки цветов".
   Я прочел это и сразу понял, что полосы цветов вырастали именно  там,  где
весной проносилась полая вода, оставляя после себя плодородный ил. Это  была
как бы цветочная карта весенних потоков.
   Невдалеке от Москвы протекает река Дубна. Она обжита человеком в  течение
тысячелетий, хорошо известна, нанесена на карты. Она  спокойно  течет  среди
подмосковных рощ, заросших хмелем, синеющих взгорий и полей, мимо  старинных
городов и сел - Дмитрова, Вербилок, Талдома. Тысячи людей перебывали на этой
реке. Были среди этих людей писатели, художники и поэты. И никто не  заметил
в Дубне ничего особенного,  достойного  описания.  Никто  не  прошел  по  ее
берегам, как по неоткрытой стране.
   Сделал это Пришвин. И скромная  Дубна  засверкала  под  его  пером  среди
туманов и тлеющих закатов, как географическая  находка,  как  открытие,  как
одна из интереснейших рек страны - со своей особой жизнью,  растительностью,
единственным, свойственным только ей ландшафтом, бытом приречных  жителей  и
историей.
   У нас  были  и  есть  ученые-поэты,  такие,  как  Тимирязев,  Ключевский,
Кайгородов, Ферсман, Обручев, Мензбир, Арсеньев, как умерший в молодых годах
ботаник Кожевников, написавший строго научную и увлекательную книгу о  весне
и осени в жизни растений.
   И у нас были и есть писатели, сумевшие ввести  науку  в  свои  повести  и
романы как необходимейшее качество прозы,  -  Мельников-Печерский,  Аксаков,
Горький, Пинегин и другие.
   Но Пришвин занимает среди  этих  писателей  особое  место.  Его  обширные
познания в области этнографии,  фенологии,  ботаники,  зоологии,  агрономии,
метеорологии, истории,  фольклора,  орнитологии,  географии,  краеведения  и
других наук органически входят  в  его  писательскую  жизнь.  Они  не  лежат
мертвым грузом. Они живут в  нем,  непрерывно  обогащаясь  его  опытом,  его
наблюдательностью, его счастливым свойством видеть научные явления  в  самом
их поэтическом выражении, на  малых  и  больших,  но  одинаково  неожиданных
примерах.
   Пришвин  пишет  о  человеке,  как   бы   чуть   прищурившись   от   своей
проницательности. Его не интересует наносное. Его  занимает  та  мечта,  что
живет у каждого в сердце, будь он лесоруб, сапожник, охотник или  знаменитый
ученый.
   Вытащить из человека наружу его сокровенную мечту - вот в чем  задача.  А
сделать это трудно. Ничто человек так глубоко не прячет,  как  мечту.  Может
быть, потому, что она не выносит самого малого осмеяния, даже шутки,  и  уж,
конечно, не выносит прикосновения равнодушных рук.
   Только  единомышленнику  можно   безнаказанно   поверить   мечту.   Таким
единомышленником безвестны к наших мечтателей и был Пришвин. Вспомните  хотя
бы его рассказ "Башмаки" о сапожниках-"волчках" из Марьиной Рощи, задумавших
сделать самую изящную и легкую в мире обувь  для  женщины  коммунистического
общества.


   После Пришвина осталось большое количество записей и  дневников.  В  этих
записях заключено  много  размышлений  Михаила  Михайловича  о  писательском
мастерстве. В этом деле он был так же проницателен, как и в своем  отношении
к природе.
   Мне кажется образцовым по верности  мысли  рассказ  Пришвина  о  простоте
прозы. Называется он "Сочинитель".  В  рассказе  идет  разговор  писателя  с
мальчишкой, подпаском о литературе.
   Вот этот разговор. Подпасок говорит Пришвину:
   "- Если бы ты по правде писал, а то ведь, наверное, все выдумал.
   - Не все, - ответил я, - но есть немного.
   - Вот я бы - так написал!
   - Все бы по правде?
   - Все. Вот взял бы и про ночь написал, как ночь на болоте проходит.
   - Ну, как же?
   - А вот так! Ночь. Куст большой-большой у бочага. Я сижу  под  кустом,  а
утята - свись, свись, свись...
   Остановился. Я подумал - он ищет слов или дожидается образов. Но он вынул
жалейку и стал просверливать в ней дырочку.
   - Ну, а дальше-то что? -  спросил  я.  -  Ты  же  по  правде  хотел  ночь
представить.
   -  А  я  же  и  представил,  -  ответил  он,  -  все  по   правде.   Куст
большой-большой! Я сижу под ним, а утята всю ночь - свись, свись, свись.
   - Очень уж коротко.
   - Что ты, "коротко"! - удивился подпасок. - Всю-то ночь напролет:  свись,
свись, свись... Соображая этот рассказ, я сказал:
   - Как хорошо!
   - Неуж плохо, - ответил он".
   В своем писательском деле Пришвин был победителем. Невольно  вспоминаются
его слова: "... Если даже дикие болота одни были свидетелями  твоей  победы,
то и они процветут необычайной красотой, - и весна останется тебе  навсегда,
одна весна, слава победе".
   Да, весна пришвинской прозы останется навсегда  в  жизни  наших  людей  и
нашей советской литературы.


      АЛЕКСАНДР ГРИН



   Во  времена  моей  юности  все  мы,  гимназисты,  зачитывались  выпусками
"Универсальной библиотеки". Это  были  маленькие  книги  в  желтой  бумажной
обложке, напечатанные петитом.
   Стоили они необыкновенно дешево. За десять  копеек  можно  было  прочесть
"Тартарена" Додэ или "Мистерии" Гамсуна, а  за  двадцать  копеек  -  "Давида
Копперфильда" Диккенса или "Дон-Кихота" Сервантеса.
   Русских писателей  "Универсальная  библиотека"  печатала  только  в  виде
исключения. Поэтому, когда я купил очередной выпуск  со  странным  названием
"Синий каскад Теллури" и увидел на обложке имя автора -  Александр  Грин,  -
то, естественно, подумал, что Грин иностранец.
   В книге было несколько рассказов.  Помню,  я  открыл  книгу,  стоя  около
киоска, где я ее купил, и прочел наугад:
   "Нет более бестолкового и чудесного порта, чем  Лисе.  Разноязычный  этот
город напоминает бродягу, решившего наконец погрузиться в  дебри  оседлости.
Дома рассажены, как попало, среди нескольких намеков на улицы. Улиц в прямом
смысле слова не могло быть в Лиссе, потому что город возник на обрывках скал
и холмов, соединенных лестницами, мостами и узенькими тропинками.
   Все это завалено сплошной густой  тропической  зеленью,  в  веерообразной
тени которой блестят детские пламенные глаза  женщин  Желтый  камень,  синяя
тень, живописные трещины старых стен. Где-нибудь на  бугрообразном  дворе  -
огромная лодка, чинимая  босоногим,  трубку  покуривающим  нелюдимом.  Пение
вдали и его эхо в оврагах. Рынки на сваях под тентами и огромными зонтиками.
Блеск оружия, яркое платье, аромат цветов и зелени, рождающий глухую  тоску,
как во сне, о влюбленности  и  свиданиях.  Гавань  -  грязная,  как  молодой
трубочист. Свитки парусов, их сон и крылатое утро, зеленая вода, скалы, даль
океана Ночью - магнетический пожар звезд, лодки со смеющимися голосами - вот
Лисе!"
   Я читал, стоя в тени цветущего киевского  каштана,  читал  не  отрываясь,
пока не прочел до конца эту причудливую, как сон, необыкновенную книгу.
   Внезапно я ощутил тоску по блеску ветра, по солоноватому  запаху  морской
воды, по Лиссу, по его жарким переулкам, опаляющим глазам женщин,  шершавому
желтому камню с остатками белых ракушек, розовому дыму облаков, стремительно
взлетающему в синеву небосвода.
   Нет! Это была, пожалуй, не тоска, а  жестокое  желание  увидеть  все  это
воочию и беззаботно погрузиться в вольную приморскую жизнь.
   И тут же я вспомнил, что какие-то отдельные черты этого блещущего мира  я
уже знал. Неизвестный писатель Грин только собрал их на одной  странице.  Но
где я все это видел?
   Я вспоминал недолго. Конечно, в Севастополе, в городе, как бы поднявшемся
из зеленых  морских  волн  на  ослепительное  белое  солнце  и  перерезанном
полосами теней, синих, как  небо.  Вся  веселая  путаница  Севастополя  была
здесь, на страницах Грина.
   Я начал читать дальше и наткнулся на матросскую песенку:

   Южный Крест там сияет вдали
   С первым ветром проснется компас.
   Бог, храня корабли,
   Да помилует нас!

   Тогда я еще не знал, что Грин сам придумывал песенки для своих рассказов.
   Люди пьянеют от  вина,  солнечного  сверкания,  от  беззаботной  радости,
щедрости жизни, никогда не устающей вводить нас в  блеск  и  прохладу  своих
заманчивых уголков, наконец - от "чувства высокого".
   Все это существовало  в  рассказах  Грина.  Они  опьяняли,  как  душистый
воздух, что сбивает нас с ног после чада душных городов.
   Так я познакомился с Грином. Когда я узнал, что Грин русский и что  зовут
его Александр Степанович Гриневский, то не был этим особенно удивлен.  Может
быть, потому, что Грин был  для  меня  к  тому  времени  явным  черноморцем,
представителем в литературе того племени писателей, к которому  принадлежали
и Багрицкий, и Катаев, и многие другие писатели-черноморцы.
   Удивился я, когда узнал биографию  Грина,  узнал  его  неслыханно  тяжкую
жизнь отщепенца и неприкаянного бродяги. Было непонятно, как этот  замкнутый
и избитый невзгодами человек пронес через мучительное существование  великий
дар мощного и чистого воображения, веру в  человека  и  застенчивую  улыбку.
Недаром он написал о себе, что "всегда видел облачный пейзаж  над  дрянью  и
мусором невысоких построек".
   Он с полным правом мог бы сказать о себе  словами  французского  писателя
Жюля Ренара: "Моя родина - там, где проплывают самые прекрасные облака".
   Если бы Грин умер, оставив нам только  одну  свою  поэму  в  прозе  "Алые
паруса",  то  и  этого  было  бы  довольно,  чтобы  поставить  его  в   ряды
замечательных  писателей,  тревожащих   человеческое   сердце   призывом   к
совершенству.
   Грин писал почти все  свои  вещи  в  оправдание  мечты.  Мы  должны  быть
благодарны ему за это. Мы знаем,  что  будущее,  к  которому  мы  стремимся,
родилось из непобедимого человеческого свойства - умения мечтать и любить.


      ЭДУАРД БАГРИЦКИЙ



   Можно заранее предупредить биографов Эдуарда Багрицкого, что им  придется
хлебнуть много горя, или, как говорят, "узнать, почем фунт лиха", потому что
биографию Багрицкого установить трудно.
   Багрицкий столько рассказывал о себе удивительных небылиц,  они  в  конце
концов так крепко срослись с его жизнью, что  порой  невозможно  распознать,
где истина, а где легенда.  Невозможно  восстановить  правду,  "одну  только
правду и ничего, кроме правды".
   К  тому  же  я  не  уверен  в  том,  стоит  ли  вообще  заниматься   этим
неблагодарным  трудом.  Выдумки  Багрицкого  были  характерной  частью   его
биографии. Он сам искренне верил в них.
   Без них нельзя себе представить этого поэта с серыми смеющимися глазами и
задыхающимся, но певучим голосом.
   На побережье Эгейского моря живет живописное племя "леватийцев" - веселых
и деятельных людей. Это  племя  объединяет  представителей  разных  народов-
греков и турок, арабов и евреев, сирийцев и итальянцев.
   У нас в Советском Союзе есть свои "левантинцы". Это "черноморцы"  -  тоже
люди разных народов, но одинаково жизнерадостные, насмешливые, смелые и
   -влюбленные без памяти в свое  Черное  море,  в  сухое  солнце,  портовую
жизнь, в "Одессу-маму", в абрикосы и кавуны,  в  пестрое  кипение  береговой
жизни.
   К этому племени принадлежал Эдуард Багрицкий.
   Он напоминал то  ленивого  матроса  с  херсонского  дубка,  то  одесского
"пацана"-птицелова, то забубенного  бойца  из  отряда  Котовского,  то  Тиля
Уленшпигеля.
   Из этих как будто несовместимых черт, если прибавить к ним  самозабвенную
любовь  к  поэзии  и  огромную  поэтическую  эрудицию,  слагался  цельный  и
обаятельный характер этого человека.
   Впервые я встретился с Багрицким на волноломе в Одесском порту. Он только
что написал "Поэму об арбузе" - удивительную по сочности  ощущений  и  слов,
как бы забрызганную штормовой черноморской волной.
   Мы  ловили  на  длинные  шнуры-самоловы,  закинутые  в  море,  бычков   и
барабульку. Мимо нас  проходили  на  заплатанных  парусах  черные  дубки  из
Очакова с горами полосатых арбузов. Задувал свежак, и дубки  качались  и  до
бортов садились в воду, разбрасывая вокруг себя пену.
   Багрицкий облизал соленые губы и, задыхаясь, начал читать нараспев "Поэму
об арбузе".
   Девушка находит  на  берегу  выброшенный  прибоем  арбуз  с  нарисованным
сердцем - очевидно, с погибшей шхуны.

   И некому здесь надоумить ее,
   Что в руки взяла она сердце мое!..

   Он охотно читал  на  память  стихи  любого  поэта.  Память  у  него  была
феноменальная. В  его  чтении  даже  в  хорошо  знакомых  стихах  неожиданно
появлялась новая, певучая мелодия. Ни до Багрицкого,  ни  после  него  я  не
слыхал такого чтения.
   Все звуковые качества  каждого  слова  и  строфы  поднимались  до  своего
полного, томительного и щемящего выражения. Был ли то Берне с его  песней  о
Джоне Ячменное Зерно, блоковская "Донна Анна" или  пушкинское  "Для  берегов
отчизны дальней... " - что бы ни читал Багрицкий, его  нельзя  было  слушать
без сжимающего горло волнения - предвестника слез.
   Из порта мы пошли на Греческий базар. Там была чайная, где выдавали к чаю
сахарин, ломтик черного хлеба и брынзу. С раннего утра мы не ели.
   В Одессе в то время жил старый нищий. Он наводил страх на весь город тем,
что просил милостыню не так, как это обыкновенно делается. Он  не  унижался,
не протягивал дрожащую руку и не пел гнусаво: "Господа милосердные! Обратите
внимание на мое калецтво!"
   Нет! Высокий, седобородый, с красными склеротическими глазами,  он  ходил
только по чайным. Еще не переступив порога,  он  начинал  посылать  хриплым,
громовым голосом проклятья на головы посетителей.
   Самый   жестокий   библейский   пророк   Иеремия,    прославленный    как
непревзойденный мастер проклятий, мог бы, как говорят  одесситы,  "сойти  на
нет" перед этим нищим.
   - Где ваша совесть, люди вы или не люди?! - кричал этот старик и  тут  же
сам отвечал на свой риторический вопрос: - Какие же вы люди, когда сидите  и
кушаете хлеб с жирной брынзой без всякого внимания, а старый человек ходит с
утра голодный и пустой, как бочонок! Узнала бы ваша мамаша, на что вы  стали
похожи,  так,  может,  она  бы  радовалась,  что  не  дожила  видеть   такое
нахальство. А вы чего отворачиваетесь от меня, товарищ?  Вы  же  не  глухой?
Лучше успокойте свою черную совесть и помогите старому голодному человеку!
   Все подавали этому нищему. Никто не мог вынести  его  натиска.  Говорили,
что на собранные деньги старик крупно спекулировал солью.
   В чайной нам подали чай и чудесную острую  брынзу,  завернутую  в  мокрую
полотняную тряпочку. От этой брынзы болели десны.
   В это время вошел нищий и с порога уже закричал проклятья.
   - Ага! - зловеще сказал Багрицкий.  -  Он,  кажется,  попался.  Пусть  он
только подойдет к нам.
   Пусть он только попробует подойти! Пусть он только осмелится подойти!
   - Что же тогда будет? - спросил я.
   - Худо ему будет, - ответил Багрицкий. - Ой, худо! Только бы он подошел к
нашему столику.
   Нищий надвигался неумолимо. Наконец он остановился около  нас,  несколько
секунд смотрел на брынзу бешеными глазами, и что-то клокотало в его горле  -
может быть, это была настолько сильная ярость, что старик задыхался и не мог
ее высказать. Но все-таки он прокашлялся и закричал:
   - Когда, наконец, у этих молодых людей проснется  совесть!  Это  же  надо
посмотреть со стороны, как они торопятся скушать  брынзу,  чтобы  не  отдать
хоть четверть ее, - я не говорю - половину, - несчастному старику.
   Багрицкий встал, прижал руку  к  сердцу  и  тихо  и  проникновенно  начал
говорить, не спуская глаз со склеротического старика, - говорить с дрожью  в
голосе, со слезой, с трагическим надрывом:

   Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат,
   Кто б ты ни был, не падай душой!

   Нищий осекся. Он уставился на Багрицкого. Глаза его  побелели.  Потом  он
начал медленно отступать и при словах: "Верь, настанет пора и погибнет Ваал"
- повернулся, опрокинул стул и побежал на согнутых ногах к выходу из чайной.
   - Вот видите, - сказал Багрицкий  серьезно,  -  даже  одесские  нищие  не
выдерживают Надсона!
   Вся чайная гремела от хохота.
   Целыми днями Багрицкий пропадал в степи за  Сухим  лиманом  и  ловил  там
силками птиц.
   В беленной известкой комнате  Багрицкого  на  Молдаванке  висели  десятки
клеток с облезлыми птицами.  Он  ими  очень  хвастался,  особенно  какими-то
необыкновенными джурбаями. Это были невзрачные степные жаворонки,  такие  же
растрепанные, как и все остальные птицы.
   Из клеток все время  сыпалась  на  голову  гостям  и  хозяину  шелуха  от
расклеванных семян.
   На корм для этих птиц Багрицкий тратил последние деньги.
   Одесские газеты платали ему гроши: по пять- десять рублей за великолепные
стихи. Спустя несколько  лет  эти  стихи  знала  и  заучивала  наизусть  вся
молодежь.
   Багрицкий, очевидно,  считал,  что  это  справедливо.  Он  не  знал  себе
настоящей цены и в практических делах был  робок.  Когда  он  в  первый  раз
приехал в Москву, то никогда не ходил один в издательства и редакции, а брал
с собой "для  храбрости"  кого-нибудь  из  друзей.  Переговоры  вел  главным
образом друг, а Багрицкий помалкивал и улыбался.
   В Москве он остановился у меня в подвале на Обыденском переулке. Приехав,
он предупредил: "Я буду стоять у вас постоем".  И  действительно,  за  целый
месяц он вышел в город только два раза, а все остальное  время  просидел  на
тахте, поджав по-турецки ноги, задыхаясь от астматического кашля.
   На тахте он был обложен  книгами,  чужими  рукописями  стихов  и  пустыми
коробками от папирос. На них он записывал свои стихи. Иногда он терял их, но
огорчался этим очень недолго.
   Так он просидел  весь  месяц,  восторгаясь  "Улалаевщиной"  Сельвинского,
рассказывая невероятные истории и беседуя  с  "литературными  мальчиками"  -
одесситами, налетевшими на него тучей, как только он появился в Москве.
   Вскоре он совсем переехал в Москву и вместо птиц завел огромные аквариумы
с рыбами. Его комната была похожа на подводный мир. Он мог часами сидеть  на
диване, думать и смотреть на разноцветных рыб.
   Примерно  такой  же  загадочный  подводный  мир  был  виден  с  одесского
волнолома - так же качались стебли серебряной подводной  травы,  похожие  на
кораллы, и медленно проплывали голубые медузы, толчками сжимая морскую воду.
   Мне кажется, что переезд в Москву был  ошибкой.  Багрицкому  нельзя  было
отрываться от юга, моря и  Одессы,  даже  от  его  любимой  одесской  еды  -
баклажанов, помидоров, брынзы, свежей скумбрии. Он был  весь  прогрет  югом,
жаром желтого ноздреватого известняка, из которого построена Одесса,  пропах
полынью, солью, акацией и морем.
   Он умер рано, еще не перебродив, не готовый к тому, чтобы взять,  как  он
говорил, еще несколько трудных вершин поэзии.
   За  его  гробом  шел,  звонко  цокая  подковами  по  гранитной  мостовой,
кавалерийский эскадрон. И вспоминалась "Дума про Опанаса", конь  Котовского,
что "сверкает белым  рафинадом",  широкая  степная  поэзия,  которая  ходила
вместе с Багрицким, держась за его руку, по пыльным горячим шляхам, поэзия -
наследница "Слова о полку Игореве" и Тараса  Шевченко,  крепкая,  как  запах
чебреца, загорелая, как  приморская  девчонка,  веселая,  как  свежий  ветер
"левант" над родным Черноморьем.
Категория: Это интересно | Добавил: alinka-stihi (31 Май 2010)
Просмотров: 3012 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]