Главная » Статьи » Литературоведенье » Это интересно

СЛОВАРИ, СЛУЧАИ В МАГАЗИНЕ АЛЬШВАНГА.
СЛОВАРИ



   Всякие мысли приходят иногда в голову. Например, мысль о том, что  хорошо
бы составить несколько новых словарей русского языка  (кроме,  конечно,  уже
существующих общих словарей).
   В  одном  таком  словаре  можно,  предположим,  собрать  слова,   имеющие
отношение к природе, в другом - хорошие и меткие местные слова, в третьем  -
слова людей разных профессий, в четвертом - мусорные и  мертвые  слова,  всю
канцелярщину и пошлость, засоряющие русский язык.
   Этот последний словарь нужен для того, чтобы отучить людей от  скудоумной
и ломаной речи.
   Мысль о том, чтобы собрать слова, имеющие отношение к природе, пришла мне
в голову в тот день, когда на луговом  озерце  я  услышал,  как  хрипловатая
девочка перечисляла разные травы и цветы.
   Словарь  этот  будет,  конечно,  толковым.  Каждое  слово   должно   быть
объяснено,  и  после  него  следует  помещать  несколько  отрывков  из  книг
писателей, поэтов и ученых, имеющих научное или поэтическое  касательство  к
этому слову.
   Например, после слова "сосулька" можно напечатать отрывок из Пришвина:
   "Повислые под кручей частые длинные корни  деревьев  теперь  под  темными
сводами берега превратились в сосульки и, нарастая больше и больше, достигли
воды. И когда ветерок,  даже  самый  ласковый,  весенний,  волновал  воду  и
маленькие волны достигали под кручей концов сосулек, то  волновали  их,  они
качались, стуча друг о друга, звенели, и этот звук был  первый  звук  весны,
эолова арфа".
   А после слова "сентябрь" хорошо бы напечатать отрывок из Баратынского:

   И вот сентябрь! Замедля свой восход,
   Сияньем хладным солнце блещет,
   И луч его в зерцале зыбких вод
   Неясным золотом трепещет.

   Думая об этих словарях, особенно о словаре "природных" слов, я делил  его
на разделы: слова "лесные", "полевые", "луговые", слова о временах  года,  о
метеорологических явлениях, о воде, реках и озерах, растениях и животных.
   Я понимал, что такой словарь нужно составить так, чтобы  его  можно  было
читать, как книгу. Тогда он давал бы представление как о нашей природе,  так
и о широких богатствах языка.
   Конечно, эта работа была бы не  под  силу  одному  человеку.  У  него  не
хватило бы на нее всей жизни.
   Каждый раз, когда я думал об этом словаре, мне хотелось сбросить со счета
лет двадцать, чтобы, конечно, не самому составлять такой словарь - для этого
у меня не было познаний, - но хотя бы участвовать в работе над ним.
   Я даже начал делать кое-какие записи для этого словаря, но, как  водится,
растерял. Восстановить же их по памяти почти невозможно.
   Однажды почти все лето я занимался сбором трав и  цветов.  Я  узнавал  их
названия и свойства по старому определителю растений и  заносил  все  это  в
свои записи. Это было увлекательное занятие.
   Никогда до тех пор я не  представлял  себе  целесообразности  всего,  что
происходит в природе, всей сложности и совершенства каждого листка,  цветка,
корня или семени.
   Эта целесообразность  напоминала  иногда  о  себе  чисто  внешне  и  даже
болезненно.
   Как-то осенью я со своим другом провел несколько дней на рыбной ловле  на
глухом, старом русле Оки. Оно потеряло  связь  с  рекой  несколько  столетий
назад и превратилось в глубокое и длинное озеро. Его окружали такие заросли,
что продраться к воде было трудно, а в иных местах и невозможно.
   Я был в шерстяной куртке, и к ней пристало  много  колючих  семян  череды
(похожих на плоские двузубцы), репейника и других растений.
   Дни стояли ясные, холодные. Мы спали в палатке, не раздеваясь.
   На третий день прошел небольшой дождь, куртка моя отсырела, и среди  ночи
я почувствовал в нескольких местах у себя на  груди  и  руках  резкую  боль,
будто от уколов булавки.
   Оказалось,  что  круглые  плоские  семена  какой-то  травы,  пропитавшись
влагой, задвигались, начали разворачиваться спиралью и  ввинчиваться  в  мою
куртку. Они провинтили ее насквозь, потом прокололи  рубашку  и  среди  ночи
добрались наконец до моей кожи и начали осторожно покалывать ее.
   Это был, пожалуй, один из самых  ярких  примеров  целесообразности.  Семя
падало на землю и лежало там неподвижно до первых дождей. Ему не было смысла
пробиваться в сухую почву. Но как только земля становилась влажной от дождя,
семя, скрученное спиралью, набухало,  оживало,  ввинчивалось  в  землю,  как
бурав, и начинало в назначенный ему срок прорастать.
   Я опять отвлекся от "основной нити повествования" и заговорил о  семенах.
Но пока я писал о семенах, мне вспомнилось еще одно удивительное явление.  Я
не могу не упомянуть о нем. Тем более что оно имеет некоторое, хотя и  очень
отдаленное, я бы сказал - чисто  сравнительное  отношение  к  литературе,  в
частности к вопросу о том, какие книги будут жить долго, а какие не выдержат
испытания времени и умрут, как тот сентиментальный цветок, что "не расцвел и
отцвел в утре пасмурных дней".
   Дело идет о пряном  запахе  цветов  обыкновенной  липы  -  романтического
дерева наших парков.
   Этот запах слышен только на отдалении. Вблизи дерева он почти не заметен.
Липа стоит как бы окруженная на большом расстоянии замкнутым  кольцом  этого
запаха.
   В этом есть целесообразность, но она нами еще целиком не разгадана.
   Настоящая литература - как липовый цвет.
   Часто нужно расстояние во времени, чтобы проверить и оценить  ее  силу  и
степень ее  совершенства,  чтобы  почувствовать  ее  дыхание  и  неумирающую
красоту.
   Если время может погасить любовь и все другие человеческие чувства, как и
самую память о человеке, то для подлинной литературы оно создает бессмертие.
   Следует вспомнить  слова  Салтыкова-Щедрина,  что  литература  изъята  из
законов тления. И слова Пушкина: "Душа в стозвучной лире мой прах  переживет
и тленья убежит". И слова Фета: "Этот листок, что иссох и свалился,  золотом
вечным горит в песнопенье".
   Можно привести много таких же высказываний писателей, поэтов,  художников
и ученых всех времен и народов.
   Эта мысль должна побуждать нас  к  "усовершенствованию  любимых  дум",  к
постоянному непокою, к завоеванию новых  вершин  мастерства.  И  к  сознанию
неизмеримого расстояния, лежащего между подлинными творениями  человеческого
духа и той серой, вялой и  невежественной  литературой,  что  совершенно  не
нужна живой душе человеческой.
   Да, вот как далеко может завести разговор о свойствах липового цвета!
   Очевидно, все может быть пособником человеческой  мысли  и  ничем  нельзя
пренебрегать. Ведь рождаются же сказки при скромной  помощи  таких  ненужных
вещей, как сухая горошина или горлышко от разбитой бутылки.


   Я все же попытаюсь  вкратце  восстановить  по  памяти  некоторые  из  тех
записей, какие я делал для предполагаемых (почти фантастических) словарей.
   У некоторых наших  писателей,  насколько  я  знаю,  есть  такие  "личные"
словари. Но они никому их не показывают и упоминают о них неохотно.
   То, что я недавно говорил о  роднике,  дождях,  грозах,  заре,  "свее"  и
именах разных трав и цветов, - тоже  возобновленные  в  памяти  "записи  для
словаря".
   Первые мои записи были о лесах. Я вырос на безлесном юге, и потому, может
быть, больше всего в среднерусской природе я полюбил леса.
   Первое "лесное" слово, какое меня совершенно заворожило, было  глухомань.
Правда, оно относится не только к лесу, но я впервые услышал  его  (так  же,
как и слово глушняк) от лесников. С тех пор оно связано в моем представлении
с дремучим, замшелым лесом, сырыми чащами, заваленными буреломом, с йодистым
запахом прели и гнилых пней, с зеленоватым сумраком и тишиной.  "Сторона  ли
моя, ты сторонушка, вековая моя глухомань!"
   А затем уже  шли  настоящие  лесные  слова:  корабельная  роща,  осинник,
мелколесье,  песчаный  бор,  чапыга,  мшары  (сухие  лесные  болота),  гари,
чернолесье,  пустошь,  опушка,  лесной  кордон,  березняк,  порубка,  корье,
живица, просека, кондовая  сосна,  дубрава  и  много  других  простых  слов,
наполненных живописным содержанием.
   Даже такой сухой технический  термин,  как  "лесной  межевой  столб"  или
"пикет", полон неуловимой прелести. Если вы знаете леса,  то  согласитесь  с
этим.
   Невысокие межевые столбы стоят на пересечении  узких  просек.  Около  них
всегда есть песчаный бугор, заросший подсохшей высокой травой и земляникой.
   Этот бугор образовался из того песка, который выбрасывали из  ямы,  когда
копали ее для столба. На стесанной верхушке столба  выжжены  цифры  -  номер
"лесного квартала".
   Почти всегда на этих столбах греются бабочки, сложив крылья, и озабоченно
бегают муравьи.
   Около этих столбов теплее, чем  в  лесу  (или,  может  быть,  так  только
кажется). Поэтому здесь всегда садишься отдохнуть,  прислонившись  к  столбу
спиной, слушая тихий гул  вершин,  глядя  на  небо.  Оно  хорошо  видно  над
просеками. По нему медленно плывут облака с серебряными краями. Должно быть,
можно просидеть так неделю и месяц и не увидеть ни одного человека.
   В небе и облаках - тот же полуденный покой, что и в лесу, в  склонившейся
к подзолистой земле синей сухой чашечке колокольчика, и в вашем сердце.
   Иногда через Год-два узнаешь старый знакомый столб. И каждый раз думаешь,
сколько воды утекло, где ты за это время побывал,  сколько  пережил  горя  и
радости, а этот столб стоит здесь и  ночи  и  дни,  и  зиму  и  лето,  будто
дожидается тебя, как безропотный друг. Только больше появилось на нем желтых
лишаев да повилика заплела его до самой макушки. Она  цветет  и  горьковато,
по-миндальному пахнет, разогревшись от лесной теплоты.
   Лучше всего смотреть на леса с пожарных вышек. Тогда  хорошо  видно,  как
они уходят за горизонт, подымаются на  увалы,  спускаются  в  лощины,  стоят
крепостными стенами над песчаными ярами. Кое-где поблескивает вода - зеркало
тихого лесного озера или омут лесной речки с красноватой "суровой" водой.
   С вышки можно охватить взглядом все дремучее полесье, весь  торжественный
лесной край - неизмеримый и  неведомый,  властно  зовущий  человека  в  свои
загадочные чащи.
   Этому зову невозможно противиться. Нужно тотчас брать  рюкзак,  компас  и
уходить в леса, чтобы затеряться в этом зеленом хвойном океане.
   Так мы и сделали однажды с Аркадием Гайдаром. Шли мы лесами весь  день  и
почти всю ночь без дорог, под звездами, светившими сквозь кроны сосен  одним
только нам (потому что  все  вокруг  спало  непробудным  сном),  пока  перед
рассветом не вышли к извилистой лесной речке. Она была закутана в туман.
   Мы развели на берегу костер, сели около него и  долго  молчали,  слушали,
как где-то бормотала вода под корягой, а потом печально протрубил  лось.  Мы
сидели, молчали и курили, пока на востоке не заголубела нежнейшая заря.
   - Вот так бы сто лет! - сказал Гайдар. - Тебе бы хватило?
   - Вряд ли.
   - И мне бы не хватило. Давай котелок. Поставим чай.
   Он пошел в темноту к реке. Я слышал, как  он  чистил  котелок  песком,  и
ругал его за то, что у того отвалилась проволочная ручка. Потом он запел про
себя незнакомую мне песню:

   Лес дремучий, разбойничий
   Темен с давних времен.
   Нож булатный за пазухой
   Горячо наточен.

   От его голоса было спокойно на душе. Лес  стоял  безмолвно,  тоже  слушал
пение Гайдара, и только река все бормотала, сердясь на неудобную корягу.


   Есть еще много слов и не лесных, но они с такой же силой, как  и  лесные,
заражают нас скрытым в них очарованием.
   Очень богат русский язык  словами,  относящимися  к  временам  года  и  к
природным явлениям, с ними связанным.
   Возьмем хотя бы раннюю весну. У нее, у этой  еще  зябнущей  от  последних
заморозков девочки-весны, есть в котомке много хороших слов.
   Начинаются оттепели, ростепели, капели с крыш. Снег  делается  зернистым,
ноздреватым, оседает и чернеет.  Его  съедают  туманы.  Постепенно  развозит
дороги, наступает распутица, бездорожье. На реках появляются во льду  первые
промоины с черной водой, а на буграх  -  проталины  и  проплешины.  По  краю
слежавшегося снега уже желтеет мать-и-мачеха.
   Потом на реках происходит первая подвижка льда  (именно  подвижка,  а  не
движение), когда лед начинает косо колоться и смещаться и из лунок, продухов
и прорубей выступает наружу вода,
   Ледоход начинается почему-то чаще всего по темным ночам, после  того  как
"пойдут  овраги"  и  полая,  талая  вода,  звеня  последними   льдинками   -
"черепками", сольется с лугов и полей.
   Невозможно перечислить все. Поэтому я пропускаю лето и перехожу к  осени,
к первым ее дням, когда уже начинает "сентябрить".
   Вянет земля, но еще впереди "бабье лето" с его последним  ярким,  но  уже
холодным, как блеск слюды, сиянием солнца, с густой синевой небес,  промытых
прохладным воздухом, с летучей паутиной ("пряжей  богородицы",  как  кое-где
называют ее до сих пор истовые старухи) и палым, повялым листом,  засыпающим
опустелые воды. Березовые рощи стоят, как толпы  девушек-красавиц,  в  шитых
золотым листом полушалках. "Осенняя пора - очей очарованье".
   Потом - ненастье,  обложные  дожди,  ледяной  северный  ветер  "сиверко",
бороздящий свинцовые воды, стынь, стылость, кромешные  ночи,  ледяная  роса,
темные зори.
   Так все и идет, пока первый мороз не схватит, не скует землю, не  выпадет
первая пороша и не установится первопуток. А  там  уже  и  зима  с  вьюгами,
метелями, поземкой, снегопадом, седыми морозами, вешками на  полях,  скрипом
подрезов на розвальнях, серым, снеговым небом.
   Много у нас слов связано с туманами, ветрами, облаками и водами.
   Особенно богато  представлены  в  русском  словаре  реки  с  их  плесами,
бочагами, паромами и перекатами, где в межень с трудом проходят пароходы  и,
чтобы не сесть на мель, надо держать только по "главной струе".
   Я знал нескольких паромщиков и перевозчиков. Вот  у  кого  нужно  учиться
русскому языку!
   Паром - это шумный колхозный базар. Он заменяет собой народные сборища  и
колхозные чайные.
   Где и поговорить, как не на пароме, пока женщины, притворно ругая лодырей
мужиков, медленно перебирают проволочный  трос,  пока  косматые  и  покорные
своей судьбе лошаденки дергают с соседних возов сено и торопливо  жуют  его,
косясь на грузовик, где предсмертно визжат и барахтаются в мешках  поросята,
пока не докурены до ногтей цигарки из ядовитого зеленого самосада!
   Чтобы узнать все колхозные - и  не  только  колхозные  -  новости,  чтобы
наслушаться всяких мудрых и неожиданных сентенций и  невероятных  рассказов,
надо пойти на заваленный сенной трухой щелястый паром  и  только  посиживать
там, покуривать да слушать, переправляясь с берега на берег.
   Почти все паромщики - люди словоохотливые,  острые  на  язык  и  бывалые.
Особенно они любят поговорить к вечеру, когда  народ  перестает  валандаться
взад-вперед через реку, когда спокойно  опускается  солнце  за  крутояром  -
высоким берегом - и толчется в воздухе и зудит мошкара.
   Тогда, сидя на лавочке около шалаша, можно деликатно  взять  загрубевшими
от канатов пальцами  папироску  у  залетного  человека,  который  никуда  не
торопится, сказать, что, конечно, "легкий табак - одно баловство, не доходит
он до нашего сердца", но все же с наслаждением закурить, прищуриться на реку
и начать разговор.
   Вообще вся шумная и разнообразная жизнь на речных берегах,  на  пристанях
(их   зовут    дебаркадерами,    или    "конторками"),    около    наплавных
мостов-плашкоутов со  множеством  толкущегося  там  речного  народа,  с  его
особыми нравами и традициями, дает богатую пищу для изучения языка.
   Особенно богаты в языковом отношении Волга и Ока. Мы не можем представить
себе жизнь нашей страны без этих  рек,  как  не  можем  представить  ее  без
Москвы, без Кремля, без Пушкина и  Толстого,  Чайковского  и  Шаляпина,  без
Медного всадника в Ленинграде и Третьяковской галереи в Москве.
   Языков, обладавший, по словам Пушкина, удивительным огнем языка, в  одной
из своих поэм великолепно описал Волгу и Оку. Особенно хорошо дана Ока.
   Языков приносит в этой поэме поклон Рейну от великих русских рек,  в  том
числе и от Оки:

   ... поемистой, дубравной,
   В раздолье муромских песков
   Текущей царственно, блистательно и славно
   В виду почтенных берегов.

   Ну что ж, запомним "почтенные берега" и будем благодарны за это Языкову.


   Не менее чем "природными" словами, богата наша страна местными  речениями
и диалектами.
   Злоупотребление  местными  словами  обычно   говорит   о   незрелости   и
недостаточной  художественной  грамотности  писателя.  Слова   берутся   без
разбору, мало понятные, а то и вовсе непонятные широкому  читателю,  берутся
больше из щегольства, чем из желания придать живописную силу своей вещи.
   Существует  вершина  -  чистый  и  гибкий  русский   литературный   язык.
Обогащение его за счет местных  слов  требует  строгого  отбора  и  большого
вкуса.  Потому  что  есть  немало  мест  в  нашей  стране,  где  в  языке  и
произношении, наряду со  словами  -  подлинными  перлами,  есть  много  слов
корявых и фонетически неприятных.
   Что  касается  произношения,  то,  пожалуй,  больше  всего   режет   слух
произношение с  выпадением  гласных  -  все  эти  "быват"  вместо  "бывает",
"понимат" вместо "понимает". И пресловутое слово "однако". Писатели, пишущие
о Сибири и Дальнем Востоке, считают это слово священной принадлежностью речи
почти всех своих героев.
   Местное слово может обогатить  язык,  если  оно  образно,  благозвучно  и
понятно.
   Для того чтобы оно стало понятным, совсем не нужно ни скучных объяснений,
ни сносок. Просто это слово должно быть поставлено в такой  связи  со  всеми
соседними  словами,  чтобы  значение  его  было  ясно  читателю  сразу,  без
авторских или редакторских ремарок.
   Одно непонятное слово  может  разрушить  для  читателя  самое  образцовое
построение прозы.
   Нелепо было бы доказывать, что литература существует и действует лишь  до
тех  пор,  пока  она  понятна.  Непонятная,  темная  или  нарочито   заумная
литература нужна только ее автору, но никак не народу.
   Чем прозрачнее воздух, тем ярче солнечный свет. Чем прозрачнее проза, тем
совершеннее ее красота и тем сильнее она отзывается в  человеческом  сердце.
Коротко и ясно эту мысль выразил Лев  Толстой:  "Простота  есть  необходимое
условие прекрасного".
   Из многих местных слов, которые я услышал, к примеру, во  Владимирской  и
Рязанский областях, часть, конечно, непонятна и малоинтересна. Но попадаются
слова превосходные по своей выразительности - например,  старинное,  до  сих
пор бытующее в этих областях слово "окоем" - горизонт.
   На высоком берегу Оки, откуда открывается широкий горизонт,  есть  сельцо
Окоемово. Из Окоемова, как говорят его жители, "видно половину России".
   Горизонт - это все то, что может охватить наш глаз на земле, или,  говоря
по-старинному, все  то,  что  "емлет  око".  Отсюда  и  происхождение  слова
"окоем".
   Очень благозвучно и слово "Стожары", - так  в  этих  областях  (да  и  не
только в них) народ называет Плеяды.
   Это слово по созвучию вызывает представление о холодном  небесном  пожаре
(Плеяды очень яркие, особенно осенью,  когда  они  полыхают  в  темном  небе
действительно, как серебряный пожар).
   Такие слова украсят и современный литературный язык, тогда как, например,
рязанское слово "уходился" вместо  "утонул"  невыразительно,  малопонятно  и
потому не имеет никакого права на жизнь в общенародном языке. Так же  как  и
очень интересное в силу, своего архаизма слово "льзя" вместо "можно".
   По  рязанским  деревням  вы  еще  и  теперь   услышите   примерно   такие
укоризненные возгласы:
   - Эй, малый, да нешто льзя так баловаться! Совершенно даже нельзя.
   Все эти слова - и окоем, и Стожары,  и  льзя,  и  глагол  "сентябрит"  (о
первых осенних холодах) - я услышал в обыденной речи от старика с совершенно
детской душой, истового труженика и бедняка, но не по  бедности,  а  потому,
что  он  довольствовался  в  своей,  жизни  самым  малым,  -  от   одинокого
крестьянина села Солотчи, Рязанской области, Семена Васильевича Елесина.  Он
умер зимой 1954 года.
   Дед  Семен  был  чистейшим  образцом  русского   характера   -   гордого,
благородного и щедрого, несмотря на внешнюю скудость своей жизни.
   Обо всем он говорил по-своему и так, что это запоминалось на  всю  жизнь.
Он любил рассказывать о трактирах, где "мужики кипели  до  утра"  в  спорах,
чаепитии и махорочном дыму. Колхозную чайную он долго не  признавал,  потому
что там кормят "по квитанции" (по чеку). Это ему казалось диким: "Нашто  она
мне, эта квитанция! Я заплатил - значит давай мне закуску и все!"
   У деда Семена была своя золотая и несбывшаяся мечта - стать столяром,  но
таким великим артистом-столяром, чтобы весь свет дивился  на  его  волшебную
работу.
   Но пока что мечта эта сводилась к продолжительным и горячим спорам о том,
как надо пригнать  "заподлицо"  оконный  наличник  или  поправить  сломанную
ступеньку. Тут шла в ход такая замысловатая терминология, что  запомнить  ее
было немыслимо.
   Как человек озаряет те места, где он живет! Семен умер, и с тех  пор  эти
места потеряли так много своей прелести, что трудно собраться с духом, чтобы
поехать туда, где на песчаном кладбищенском бугре над рекой, среди  плакучих
ветел, лежит, говорят, на его могиле зернистый серый жернов.


   В поисках слов нельзя пренебрегать ничем. Никогда не знаешь, где  найдешь
настоящее слово.
   Изучая море, морское  дело  и  язык  моряков,  я  начал  читать  лоции  -
справочные книги для капитанов,
   В них были собраны все сведения о том или  ином  море:  описание  глубин,
течений, ветров, берегов, портов, маячных огней,  подводных  скал,  мелей  и
всего, что необходимо знать для благополучного  плавания.  Существуют  лоции
всех морей.
   Первая лоция, попавшая мне в руки, была лоция Черного и Азовского  морей.
Я начал читать ее и был поражен великолепным ее языком, точным  ч  неуловимо
своеобразным.
   Вскоре я узнал причину этого своеобразия: безыменные лоции  издавались  с
начала XIX века через равный промежуток лет, причем каждое поколение моряков
вносило в них свои поправки. Поэтому вся картина изменения языка больше  чем
за сто лет с полной наглядностью  отражена  в  лоции.  Рядом  с  современным
языком мирно существует язык наших прадедов и дедов.
   По лоции можно судить, как резко изменились некоторые понятия.  Например,
о самом жестоком и разрушительном ветре - новороссийском норд-осте (боре)  -
в лоции говорится так:
   "Во время норд-оста берега покрываются густою мрачностью".
   Для наших прадедов "мрачность" означала черный туман, для нас она -  наше
душевное состояние.
   Вся  морская  терминология,  так  же  как  и  разговорный  язык  моряков,
великолепна. Почти о каждом слове  можно  писать  поэмы,  начиная  от  "розы
ветров"  и  кончая  "гремящими  сороковыми  широтами"  (это  не  поэтическая
вольность, а наименование этих широт в морских документах).
   А какая крылатая романтика живет во всех  этих  фрегатах  и  баркантинах,
шхунах и клиперах,  вантах  и  реях,  кабестанах  и  адмиралтейских  якорях,
"собачьих" вахтах, звоне склянок и лагах,  гуле  машинных  турбин,  сиренах,
кормовых флагах, полных штормах, тайфунах,  туманах,  ослепительных  штилях,
пловучих  маяках,  "приглубых"  берегах  и  "обрубистых"  мысах,   узлах   и
кабельтовах - во всем том, что Александр  Грин  называл  "живописным  трудом
мореплавания".
   Язык  моряков  крепок,  свеж,  полон  спокойного  юмора.  Он  заслуживает
отдельного исследования, так же как и язык людей многих других профессий.




      СЛУЧАИ В МАГАЗИНЕ АЛЬШВАНГА



   Зимой 1921 года я  жил  в  Одессе,  в  бывшем  магазине  готового  платья
"Альшванг и компания". Я занял явочным порядком примерочную на втором этаже.
   В моем распоряжении были три большие  комнаты  с  зеркалами  из  бемского
стекла. Зеркала так крепко были вмурованы в стены, что все попытки - и мои и
поэта Эдуарда Багрицкого -  выломать  эти  зеркала,  чтобы  обменять  их  на
продукты на Новом базаре, ни к чему не привели.  Ни  одно  зеркало  даже  не
треснуло.
   В примерочной не было никакой мебели, кроме трех пустых ящиков  с  гнилой
стружкой. Хорошо еще, что стеклянная дверь легко снималась с петель.  Каждый
вечер я снимал ее, клал на два ящика и устраивал на этой двери свою постель.
   Стеклянная дверь была очень скользкая, и потому по нескольку раз за  ночь
старый тюфяк сползал вместе со мной и сваливался на пол.
   Как только тюфяк начинал двигаться, я тотчас просыпался и лежал не  дыша,
боясь пошевелить  даже  пальцем,  глупо  надеясь,  что,  может  быть,  тюфяк
остановится. Но он сползал медленно и неумолимо, и моя хитрость не помогала.
   Это было совсем не смешно. Зима стояла свирепая. Море замерзло  от  порта
до Малого Фонтана. Жестокий норд-ост полировал гранитные мостовые.  Снег  ни
разу не выпал, и от этого холод казался гораздо холоднее,  чем  если  бы  на
улицах лежал снег.
   В примерочной стояла маленькая жестяная печка-"буржуйка". Топить ее  было
нечем. Да и невозможно  было  согреть  этой  жалкой  печуркой  три  огромные
комнаты. Поэтому на "буржуйке" я только кипятил  морковный  чай.  Для  этого
хватало нескольких старых газет.
   На третьем ящике был устроен стол. На нем по вечерам я зажигал коптилку.
   Я ложился, наваливал на себя все теплое, что у меня  было,  и  читал  при
свете коптилки стихи Хозе Мария Эредиа в переводе Георгия Шенгели. Стихи эти
были изданы в Одессе в этот голодный год, и я могу засвидетельствовать,  что
они не ослабили нашего мужества. Мы чувствовали себя стойкими, как  римляне,
и вспоминали стихи  того  же  Шенгели:  "Друзья,  мы  римляне.  Мы  истекаем
кровью... "
   Кровью мы, конечно, не истекали, но все  же  и  нам,  молодым  и  веселым
людям, бывало иногда чересчур холодно и голодно. Но никто не роптал.
   Внизу, в  первом  этаже  магазина,  развертывала  суетливую  и  несколько
подозрительную  деятельность   художественная   артель.   Во   главе   этого
предприятия стоял старый ворчливый живописец, известный в Одессе под кличкой
"Король вывесок".
   Артель принимала заказы на вывески, шитье женских  шапочек,  изготовление
"деревяшек"  (женских  туфель,  производство  которых  отличалось   античной
простотой: к деревянной подошве приколачивалось несколько тесемок - и  все!)
и на рисование реклам для  кино  (их  писали  клеевыми  красками  на  кривой
фанере).
   Но однажды мастерской повезло, и она получила  заказ  на  так  называемое
"носовое украшение" для единственного  в  то  время  черноморского  парохода
"Пестель". Он собирался идти первым рейсом в Батум.
   Сооружение это сделали из листового железа, а затем расписали по  черному
фону золотым растительным орнаментом.
   Эта работа увлекла всех, и даже милиционер Жора Козловский отлучался иной
раз с соседнего поста, чтобы посмотреть на нее.
   Я работал тогда секретарем в газете "Моряк". В ней вообще работало  много
молодых писателей, в том числе Катаев, Багрицкий, Бабель, Олеша и  Ильф.  Из
старых, опытных писателей часто заходил  к  нам  в  редакцию  только  Андрей
Соболь- милый, всегда чем-нибудь взволнованный, неусидчивый человек.
   Однажды Соболь принес в "Моряк" свой  рассказ,  раздерганный,  спутанный,
хотя и интересный по теме и, безусловно, талантливый.
   Все прочли этот рассказ и смутились: печатать его в таком небрежном  виде
было нельзя. Предложить Соболю  исправить  его  никто  не  решался.  В  этом
отношении Соболь был неумолим - и  не  столько  из-за  авторского  самолюбия
(его-то как раз у Соболя почти не было), сколько из-за  нервозности:  он  не
мог возвращаться к написанным своим вещам и терял к ним интерес.
   Мы сидели и думали: что делать? Сидел с  нами  и  наш  корректор,  старик
Благов, бывший директор самой  распространенной  в  России  газеты  "Русское
слово", правая рука знаменитого издателя Сытина.
   Это был неразговорчивый человек, напуганный  своим  прошлым.  Всей  своей
солидной фигурой он совершенно не вязался с оборванной  и  шумной  молодежью
нашей редакции.
   Я забрал рукопись Соболя с собой в магазин Альшванга, чтобы  прочесть  ее
еще раз.
   Поздним вечером (было не больше десяти часов,  но  город,  погруженный  в
темноту, пустел уже в сумерки, и только ветер злорадно выл на  перекрестках)
милиционер Жора Козловский постучал в дверь магазина.
   Я туго свернул жгут из газеты, зажег его и пошел с ним,  как  с  факелом,
открывать тяжелую магазинную дверь, заткнутую ржавым куском  газовой  трубы.
Коптилку брать с собой было нельзя - она гасла не только от  самого  слабого
колебания воздуха, но даже от пристального взгляда.
   Стоило, задумавшись, уставиться на нее, как она тотчас  начинала  жалобно
потрескивать, моргать и тихо гасла. Поэтому я даже избегал смотреть на нее.
   - К вам гражданин просится, - сказал Жора. - Удостоверьте  его  личность,
тогда я  его  впущу.  Тут  мастерские.  Одних  красок,  говорят,  на  триста
миллионов рублей.
   Конечно, если принять во внимание, что я, например,  получал  в  "Моряке"
миллион рублей в месяц (по базарным  ценам  их  хватало  на  сорок  коробков
спичек), то эта сумма была не такой уж баснословной, как думал Жора.
   За дверью стоял Благов. Я удостоверил его личность. Жора  впустил  его  в
магазин и сказал, что часа через два он придет  к  нам  погреться  и  попить
кипятку.
   - Вот что, - сказал Благов. -  Я  все  думаю  об  этом  рассказе  Соболя.
Талантливая вещь. Нельзя, чтобы она пропала. У меня, знаете, как  у  старого
газетного коня, привычка не выпускать из рук хорошие рассказы.
   - Что же поделаешь!-ответил я.
   - Дайте мне рукопись. Клянусь честью, я не  изменю  в  ней  ни  слова.  Я
останусь здесь, потому что возвращаться домой,  на  Ланжерон,  невозможно  -
наверняка разденут. И при вас я пройдусь по рукописи.
   - Что  значит  "пройдусь"?  -  спросил  я.  -  "Пройтись"  -  это  значит
выправить.
   - Я же вам сказал, что не выброшу и не впишу ни одного слова.
   - А что же вы сделаете?
   - А вот увидите.
   В словах Благова я почувствовал нечто загадочное. Какая-то тайна вошла  в
эту зимнюю штормовую ночь  в  магазин  Альшванга  вместе  с  этим  спокойным
человеком. Надо было узнать эту тайну, и поэтому я согласился.
   Благов вынул из кармана огарок  необыкновенно  толстой  церковной  свечи.
Золотые полоски вились по ней спиралью. Он зажег этот огарок,  поставил  его
на ящик, сел на мой потрепанный чемодан и склонился над рукописью с  плоским
плотницким карандашом в руке.
   Среди ночи пришел Жора Козловский. Я как раз вскипятил воду  и  заваривал
чай, но на этот  раз  не  из  сушеной  моркови,  а  из  мелко  нарезанных  и
поджаренных кусочков свеклы.
   - Поимейте в виду, - сказал Жора, -  что  издали  вы  похожи  на  вылитых
фальшивомонетчиков. Чего это вы тут делаете?
   - Исправляем рассказ, - ответил я. -Для очередного номера.
   - Поимейте в виду, - снова сказал Жора, - что не каждый работник  милиции
поймет, чем вы занимаетесь. Благодарите бога, которого,  конечно,  нет,  что
тут я стою на посту, а не какой-нибудь другой тютя. Для меня  культура  выше
всего. А что касается фальшивомонетчиков,  то  это  такие  артисты,  что  из
одного и того же куска навоза  сделают  доллары  и  удостоверение  на  право
жительства. В музее Лувр  в  Париже  лежит,  говорят,  на  черной  бархатной
подушке мраморная рука неописуемой красоты. Так  то  не  рука  Сары  Бернар,
Шопена  или  Веры  Холодной.   То   слепок   с   руки   самого   знаменитого
фальшивомонетчика в Европе. Забыл, как его звали. В свое время ему  отрубили
голову, а руку выставили, как будто  он  был  скрипач-виртуоз.  Поучительная
история?
   - Не очень, - ответил я. - У вас есть сахарин?
   - Есть, - ответил Жора. - В таблетках. Могу поделиться.
   Благов кончил работу над рукописью только к  утру.  Мне  он  рукописи  не
показал, пока мы не пришли в редакцию и машинистка не переписала ее начисто.
   Я прочел рассказ и онемел. Это была прозрачная, литая  проза.  Все  стало
выпуклым, ясным. От прежней скомканности и словесного разброда не осталось и
тени. При этом действительно не было  выброшено  или  прибавлено  ни  одного
слова.
   Я посмотрел на Благова. Он курил толстую папиросу из  черного,  как  чай,
кубанского табака и усмехался.
   - Это чудо! - сказал я. - Как вы это сделали?
  
Категория: Это интересно | Добавил: alinka-stihi (31 Май 2010)
Просмотров: 2321 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]